blprizrak (blprizrak) wrote,
blprizrak
blprizrak

Category:

Рыхлая структура с неявным ядром

На серьезном форуме, где должны взвешиваться рациональные доводы, мне хочется выразить некое личное ощущение – от нашей давней истории и от недавней. А ощущение у меня такое, что когда мы пытаемся понять и разложить по полочкам и события столетней давности, и современные, то все время остается некое смутное чувство… неизвестного, словно что-то важное (может быть, самое важное) норовит спрятаться за спиной, и лишь как-то неясно мелькает размытой тенью. Это странное чувство, что с Россией что-то не так, есть какая-та в ней странность. И от того, что мы неким образом сами Россия (хотя сегодня не такая, как сто лет назад), легче не становится, скорее наоборот. Это как с пониманием самого себя. Вот я – хороший или плохой человек? Умный или глупый? Я могу много чего о себе напридумывать, но что эти мои фантазии будут стоить и какое отношение иметь к реальности? Трудно понять самого себя, пока не вступишь в какие-то отношения с другими, лишь понимая других можно начать немного понимать и себя.
[Spoiler (click to open)]Так и с национальной культурой. Какие мы - русские? Хорошие, плохие? Умные, глупые? Что мы есть такое? Чтобы понять это, надо поглядеть - а каковы нерусские, для сопоставления. Поэтому мне интересно читать, например, что пишут о нас иностранцы, не политизированные, не работающие на тот или иной заказ, что особенного они в нас подмечают. Мне поэтому интересно читать про другие народы. Год назад набрал книг о Японии, среди них особенно были интересны сообщения тех русских, что жили в этой стране некоторое время – там приводились очень важные сопоставления культур. Особенно захватила меня книжка Ольги Кругловой «Япония по контракту». Автор - русская женщина-физик, приехавшая по контракту в японский университет. Казалось бы – наука, особенно физика, не имеет национальности, и научная среда, вне зависимости от национальной культуры должна иметь некий, как бы это сказать, космополитический характер. Но нашему ученому пришлось столкнуться с очень специфической атмосферой, которая может нас удивить и при этом приоткрыть что-то в понимании нас самих. Важных наблюдений в этой книге много, но пришлось отобрать лишь несколько, да  и то цитаты получились довольно большие для статьи. Но очень рекомендую прочитать.
Ольга Круглова пишет: «Японская жизнь проходила в молчании. На разговоры был наложен некий всеяпонский запрет. Кем и когда — Бог весть, но исполнялся он неукоснительно. Запрет распространялся на все содержательные разговоры вообще. Разрешены были только разговоры ритуальные.
— Как Вам нравится Япония? — спрашивали японцы.
— О, очень нравится! — отвечала она.
Одобрительная улыбка, кивок… Разговор — церемония, где всё заранее определено. Разговор, который и разговаривать не стоит, потому что в нём нет ни капли того, что думаешь, что чувствуешь. Ни капли смысла. И стоило эту самую каплю добавить, разговор начинало трясти, как по кочкам.
— Как Вам нравится Япония?
— У иностранца здесь возникает много проблем…
Смущённая улыбка, замешательство. Потому что это — неправильный ответ, церемонией не предусмотренный, ставящий японца в тупик.
— Что Вы имеете в виду? Какие проблемы? — удивлялись японцы.
— Ваш язык, например…
— О, наш язык не вызывает никаких проблем! — горячо перебивали её. — Никаких!
Благоразумие советовало на этой стадии остыть и сказать положенное по процедуре:
— О да, никаких проблем!
Альтернативой была изнурительная дискуссия, кончавшаяся неизменно капитуляцией с её стороны и раздражением со стороны противоположной. Её аргументы не слушали, не принимали. Информация в обычном виде здесь вообще воспринималась плохо. Здесь говорили кодами: пароль — ответ. И надо было зашифровать сообщение, облечь его в такую форму, чтобы у слушателя нашлась для него соответствующая ячейка в мозгу.
Словно всем жителям Японских островов выдали инструкцию, что говорить. И все они добросовестно эту инструкцию исполняли. Ей казалось — она всё время разговаривает с одним и тем же человеком. Достаточно было побеседовать с одним японцем, чтобы знать, что скажут остальные. И не стоило трудиться разговаривать. Тем более что разговорить японца нелегко. Должно быть, и японцам было трудно разговаривать с ней — она не умела задавать правильные вопросы, то есть такие, ответы на которые известны заранее. Её несчастным собеседникам приходилось ответы не вспоминать, а придумывать. Её плохо понимали. Нет, не её английскую речь, а её русские мысли. Потому, что здесь не только говорили по-японски, здесь по-японски думали. А она думала по-русски. Но то, что русским казалось обычным, здесь взрывалось, как петарды. Банальные, затрёпанные фразы производили эффект потрясающих откровений.
— Теперь кризис, многие страны переживают экономический спад, — не особенно задумываясь, походя роняла она в профессорском собрании.
Сэнсэй Кумэда в замешательстве переглядывался с сэнсэем Сато, спрашивал строго:
— Какой спад? Что Вы имеете в виду?
Хидэо ронял бумаги из рук, лепетал в ужасе:
— Я не советую Вам так думать! — И извинялся за неё перед коллегами: — Она неправильно выразилась!
Сэнсэи смотрели на неё с опаской, словно она придумала всё это — кризисы, спады… Ей доставалось, как вестнику, которому отрезают язык за дурную весть.
— У Вас очень странная точка зрения на многие вещи! — выговаривал ей Хидэо. — Какие-то кризисы… У нас в Японии всё в порядке!
— Но в Японии экономический спад! Об этом пишут все газеты.
— Не знаю. Мне некогда читать газеты! — раздражённо парировал сэнсэй.
— Но телевизор говорит об этом каждый вечер…
— Я не смотрю телевизор. Мне некогда.
— Но книги…
— Я не читаю книг!
И правда, увидеть человека, читающего книгу, в Японии ей удавалось редко. Люди в автобусах, в метро обычно спали. Редко-редко в дальних поездах кто-то брал в руки газету. Книгу — почти никогда. Студенты предпочитали комиксы. Картинки в них были ужасающие, вроде тех, что малюют на стенах школьных туалетов усатые второгодники, а текста совсем мало.
В доме профессора были только специальные, технические книги и ни одного томика стихов, рассказов или хотя бы сказок. Слушая Хидэо, она пыталась уразуметь невероятное — перед ней стоял человек, который не знал, кто такие Пушкин, Толстой, Шекспир…
— Вы читали сказку о Буратино? — прервала она наставления сэнсэя. Хидэо пожал плечами. — А сказку о Красной Шапочке?
— У меня нет времени читать! — с гордостью повторил Хидэо. — А Вы слишком много времени тратите на всё это: газеты, книги… Не стоит всем этим увлекаться! Книги могут внушить Вам неправильные мысли.
Его покровительственный тон, тон учителя, ясно говорил — она, имеющая время на такие пустые занятия, стоит бесконечно ниже сэнсэя Кобаяси, начинённого исключительно правильными мыслями, почерпнутыми… А кстати, где он мог хоть что-то почерпнуть? Хоть какую-нибудь информацию? Если отсутствовали в его жизни газеты, телевизор, книги… Театр, кино, выставки… А присутствовали только собрания, посещаемые такими же безумно занятыми сэнсэями, как он сам. И у себя в лаборатории Хидэо не имел возможности услыхать что-то новое — он никого не слушал, он только говорил. Это было исключительным правом сэнсэя — говорить, поучать сотрудников. Остальным положено было молчать и слушать. Получалось, сэнсэй информацию только отдавал, ничего не получая взамен. Бедняга, должно быть, пересыхал, как колодец, из которого только черпали воду, не добавляя ни капли. Но его это, кажется, не очень мучило. Он жил, как все, среди таких же, как он, в своей раковине. Жил, не очень интересуясь, что там, за её плотно закрытыми створками».
Такое описание японской жизни интересно будет прочитать русским, которым внушают, что они – нация рабов, привыкшая к покорности. Оказывается, мы смущаем иностранцев своим вольнодумством.
Еще интереснее описания строгой культурной иерархичности японцев, которую нашему ученому было очень трудно принять.
Ольга Круглова пишет:
«— Я придумал тему работы для Вас. Вы будете развивать мою идею! — Хидэо дал ей маленький листок, улыбнулся, приглашая порадоваться вместе. — Правда, очень хорошо? Но для начала почитайте классические работы, — он протянул ей свои старые статьи.
— Классические? — она постаралась не улыбнуться.
Хидэо посмотрел на неё подозрительно, словно угадывая насмешку.
— Мои идеи получили признание во всём мире. Они восходят к фундаментальным основам физики!
Она не удержалась всё-таки, улыбнулась. Написанное на листочке повторяло тему старой работы Хидэо.
— Но это уже было! Давайте попробуем что-то новое! Учтём мои работы!
— Ваши работы? — Хидэо отмахнулся так, словно в комнату влетела муха. — Я вообще не понимаю, чем Вы занимаетесь.
— Я могу Вам объяснить!
— Вы… мне… объяснить?
Брови Хидэо взлетели изумлённо, словно она предлагала нечто несбыточное, дикое. Пока брови опускались на место, она пыталась говорить о том, как выгодно соединить их исследования — этот план она привезла из России в надежде, что его удастся осуществить в Японии, с другом Хидэо. Она ждала восхищения. Но Хидэо смотрел мрачно.
— Это значительно отклоняется от моей идеи. Это что-то мне неизвестное, Ваше… — Он разволновался. — Делайте, как я! Учитесь у меня! Вся моя лаборатория развивает мою идею! Скоро приедет ещё один сотрудник из Китая, говорят, очень способный. Но для меня самое главное, чтобы он развивал мою идею. А иначе я его и видеть не хочу! — Хидэо говорил с горячностью, непозволительной для японца.
— Но я предлагаю просто сделать шаг вперёд в том же направлении…
Хидэо прервал её:
— Моя лаборатория получает деньги от правительства, и я не могу тратить их на что-то постороннее! Чужое!
Она смешалась.
— Конечно, если Вы настаиваете…
— Да, я настаиваю! — он говорил жёстко, зло.
— Но работа, сделанная по принуждению, не может быть хорошей! — она тоже рассердилась.
— Ничего, когда Вы напишите статью, сдадите мне на проверку!
Особенно замечательным было это словечко "проверка". Она зажмурилась, как от пощёчины. Даже в её студенчески-младенческие годы никто не смел обращаться с ней так! А Хидэо как ни в чём ни бывало принялся объяснять ей, как пишутся научные статьи.
— В первой части надо обосновать… — Он решил изобразить что-то на доске. Чтобы понятней было. Приостановился, бросил взгляд на её потускневшее лицо, спросил: — У Вас есть вопросы?
Самое подходящее было бы спросить:
— Ты, голубчик, не белены ли объелся? — Но она не знала, как это по-английски. Можно было спросить и проще: — Ты забыл, что я профессор? И что список моих трудов вдвое длиннее твоего?
А может, он принял её за студентку? Переутомился и перепутал.
— Вертикальные отношения начальник-подчинённый неуместны между нами! Мы равны — два профессора, коллеги!
Хидэо смотрел удивлённо. Он отродясь не слыхивал, чтобы в японской лаборатории водились какие-то коллеги. В японской лаборатории был начальник и все остальные, подчинённые ему. Она же предлагала нечто неизвестное.
— Мы равны. Мы просто стали сотрудниками на время, чтобы работать совместно! Сов-мест-но!
Два места рядом — его и её — пыталась втолковать она Хидэо. А он не понимал. Японская иерархия — чёткая вертикаль. И места рядом с сэнсэем попросту не существовало! Только выше или ниже. Но выше — это уже вне лаборатории, а внутри — только ниже. Вопрос в том, насколько. Едва получив русскую сотрудницу, Хидэо тут же определил её на подобающую полку в соответствии с полом, возрастом, учёной степенью, должностью на родине…
И родину её проклассифицировал.
— Сейчас в России столько проблем…
Сочувствие в голосе Хидэо мешалось с осуждением. Даже с презрением. А вот поджидая к себе в гости американского профессора Кларка, сэнсэй выражал безусловный восторг, независимый от личных достоинств весьма посредственного учёного Кларка. Полка любого американского профессора располагалась высоко, выше самого Кобаяси. А её полка — ниже. Потому что ослабела Россия. И пока её страна будет слабой, ей с этой нижней полки не слезть».
Читаю такую книгу о японцах, начинаешь кое-что понимать и русских… Прочитав эту книгу до конца, я подумал, что если бы, к примеру, японцы с их строгой культурной субординацией, подверглись такой же жесткой, комплексной атаке, как русские в годы реформ, то от них не осталось и следа. Разрушительные импульсы пошли бы по цепочке не встречая сопротивления и полностью испепелили бы страну. С другой стороны, японская культура, скорее всего, и не допустила бы такой катастрофы, как перестройка. Японцы похожи на паровоз, что идет по рельсам. Но если рельсы где-то нарушаться – они уйдут под откос. А русские не паровоз, он такой странный, немного обшарпанный вседорожник, который, буксуя ездит по грязи. Японцы какие-то оформленные – буквально до мелочей, а русские... какие-то рыхлые. Да что японцы! Даже в сравнениями с кавказцами русские кажутся бесформенными, лишенными таких строгих рамок адата. Но в этой самой бесформенности и кроется нечто таинственное.
Мы за последние десятилетия пережили опыт государственного, национального разрушения. Нас пытались распылить, разрушить, причем не слепо, а руководствуюсь очень передовыми социальными наработками, изученным историческим опытом. Т.е. убивали нас очень умно, как говорят, - грамотно. Весь вопрос – почему не до сих пор не убили? В чем проблема?
Надо сказать, что разрушение, слом построек направленным взрывом - тоже искусство (наверное многие видели видео в сети с неудачными подрывами приговоренных к сносу зданий - заряд срабатывает, а постройка все равно стоит). Нужно нанести такие точечные удары в структуру, чтобы она "поплыла". И наш враг метил в такие центры нашей структуры, чтобы «поплыли», а потом распались без следа. Но есть в русской структуре, как мне кажется, что то хитрое и странное - даже для нас самих. Почему мы выжили в госдарственных потрясениях начала прошлого века? Казалось бы - все поползло и шансов не было никаких. Ну, хорошо, пусть тогда была народная крестьянская масса с особым мировоззрением. А городская публика времен перестройки – она то что собой представляла? Но почему мы как-то зацепились за край пропасти в годы реформ? Такое ощущение, что при этих катастрофических сдвигах обнаружилось какое-то неявное культурное ядро, которое при внешней рыхлости нашего народа оказалось устойчивым к агрессивным сверхнагрузкам.  Оно сработало не так, как предсказывал социальный сопромат наших убийц. Что это такое - даже сейчас не совсем понятно.
Вот, к примеру, я вспоминаю, как Салтыков-Щедрин глумился над особенностью русского человека:
"Но глуповцы тоже были себе на уме. Энергии действия они с большою находчивостью противопоставили энергию бездействия.
- Что хошь с нами делай! - говорили одни, - хошь - на куски режь; хошь - с кашей ешь, а мы не согласны!
- С нас, брат, не что возьмешь! - говорили другие, - мы не то что прочие, которые телом обросли! нас, брат, и уколупнуть негде!
И упорно стояли при этом на коленях.
Очевидно, что когда эти две энергии встречаются, то из этого всегда происходит нечто весьма любопытное. Нет бунта, но и покорности настоящей нет. Есть что-то среднее, чему мы видали примеры при крепостном праве. Бывало, попадется барыне таракан в супе, призовет она повара и велит того таракана съесть. Возьмет повар таракана в рот, видимым образом жует его, а глотать не глотает. Точно так же было и с глуповцами: жевали они довольно, а глотать не глотали".
Это конечно выглядит вроде бы жалко и смешно, но потом задумываешься, что этот самый "бунт на коленях" может и не так прост... Таракана видимым образом жуют, но не глотают. И, кажется, что многих тараканов в годы реформ жевали, но не проглотили. Вот что это такое? Конечно, этой из-за этой русской бесформенности, безбашенности и рыхлости мы и упали так-то низко, но может быть благодаря ей и не погибли совсем...
Tags: статьи
Subscribe

  • Они заботятся о нас

    Аттракцион неслыханной щедрости во имя нашего спасения. Недавно… о, есть такое классное русское слово – надысь! Так вот: надысь…

  • Оголтелый бред

    Читая официальные сообщения Моя страница ВКонтакте Я человек некомпетентный в области медицины. И что лично думаю про пресловутый ковид…

  • Скука безнадежности

    Современность, как ловушка. В очередной раз проявил интерес к Древнему Египту. И решил посмотреть - что есть на YouTube по этой теме; нашёл…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments