June 20th, 2017

Пылающее сердце

Диалог: главное дело жизни

- А ты мог бы на чем-то стопроцентно сконцентрироваться, отдаться какому-то делу?
- Ну... Вот когда обдумываю статью иногда бываю захвачен темой, могу долго, месяцами размышлять, словно распутывая клубок. У меня от этого рассеянность.
- А я вот халтурщица...
- Нет, я же видел, как ты бываешь захвачена рисованием, забываешь обо все на свете при этом.
- Это да, но я не могу ничего довести до конца. Хватаюсь за все, пробую все, но скоро становится скучно и начинаю другое...
- Может быть это и хорошо? Перепробовать разные техники, материалы. Я тебе назову имя великого человека, который тоже хватался за все и много чего не доводил до конца - Леонардо да Винчи. Все экспериментировал, пробовал, из-за этого его «Тайная вечеря» и пострадала... И много набросков, рисунков, мыслей на разные темы - от соборов, летательных аппаратов до машин убийств...
- Уже возраст такой, что надо на чем-то сосредоточится и довести до конца потому, что потом может не быть ни сил и ни желания.
- Хокусай свои лучшие работы сделал в преклонном возрасте.
- Хокусай всю жизнь работал в графике!
- Чтобы чему-то отдаться на все сто не достаточно просто желания - «дай-ка отдамся!» На сколько процентов человек использует свой мозг?
- Я читала, что это миф будто человек использует головной мозг всего лишь на 10%.
- Зато как Люк Бессон обыграл эту тему в фильме «Люси»! Но мы не об этом... Для того, чтобы отдаваться какой-либо теме или делу на все сто процентов надо быть одержимым. Что это такое? Тут загадка. Почему какой-то человек вдруг стал болеть чем-то, отдаваться этому полностью? Греки в данном случае говорил о даймоне, демоне, который был лишен еще христианских черт носителя зла. Демон это сила, мощная, потусторонняя нисходящая на человека, влекущая его куда-то - к великим свершениям или ужасным преступлениям. Помнишь, как у Пушкина в «Поэте»:

Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботах суетного света
Он малодушно погружен;
Молчит его святая лира;
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.
Но лишь божественный глагол
До слуха чуткого коснется,
Душа поэта встрепенется,
Как пробудившийся орел.
Тоскует он в забавах мира,
Людской чуждается молвы,
К ногам народного кумира
Не клонит гордой головы;
Бежит он, дикий и суровый,
И звуков и смятенья полн,
На берега пустынных волн,
В широкошумные дубровы...

Есть ли в данном случае у поэта выбор, который будучи в обыденном состоянии презреннее и ничтожнее прочих смертных, вдруг преображается в момент нисхождения вдохновения, божественного глагола? А слово «вдохновение» - очень красноречивывое! Кто-то вдыхает в человека силу и он мчится "на берега пустынных волн, в широкошумные дубровы..." Ты видела, как в ветреный день несется по воздуху полиэтиленовый пакет?
Но в этой мощи есть и опасность. С этой пробудившейся силой трудно справится и она (как показывают биографии гениев) подчас разрушает своих носителей. Ван Гог до такой степени измотался и выгорел, что просто не смог больше жить...
- А мы серые обыватели получается?
- Мы люди и каждый несет свою ношу. Мне кажется главная задача не угашать творческого огня, а в поиске нет ничего страшного. Можно пробовать все и бросать, потом начинать снова. Но человек умирает тогда, когда в нем угасает внутреннее пламя творчества.
- Да, я знаю таких людей, которые живут после своей смерти. Жизнь после смерти существует и это очень грустно...
- А что касается своего дела... Помнишь, Дон Хуан говорил о «пути сердца»? Это главная тема твоей жизни, может быть не явная, скрытая, но проходящая нитью через все события. Ее обнаружить подчас не так просто, и это может быть вовсе не то, что кажется главным...
Пылающее сердце

Схема и символ



Мы захвачены житейским схематизмом. Это очень облегчает жизнь. В детстве мир был бескрайним и бесформенным. Но мы благодаря социализации узнали  имена вещей, их характер, научились их распознавать. В дальнейшем мы уже не встречаемся с тайной мира, нам все понятно, все известно, - мы занимаемся систематизацией и каталогизаторством. Как это работает в общении с другими людьми? У нас в голове находится подобие каталога, шкафчика с бирками - «козел», «придурок», «прикольный», «классный» и при встрече с новым человеком мы карточку с его именем как бы в один из ящичков помещаем. И в следующий раз мы не будем задаваться вопросом «Кто он такой?», а просто заглянем в свой каталог, извлечем карточку и скажем про себя: «А! Ну, этот тот самый дурак». Никаких неожиданностей. А так как и окружающие люди живут в духе того же схематизма, который применяют не только в отношении окружающего мира, но и самих себя, то все работает. Мы же не только мир схематизируем, мы и себя схематизируем, втискиваем в рамки определенной простой схемы, не ищем в себе сложности. И так рождается мир схематичной ясности, механичности, автоматичности, в котором исчезают сомнения. А в динамичной жизни, где нет такой роскоши как время для сомнений - это является удобным способом существования.
Нельзя просто ругать механицизм. Механицизм подарил человеку оптимистическую веру в познаваемость мира. Чтобы понять альтернативу, достаточно заглянуть в «Дао дэ Цзин» где сказано: «Дао, о котором можно говорить, не является истинным Дао». Правда, помимо этой фразы Лао Цзы много чего еще в этой книге написал, но принципиальный подход ясен. Есть океан бытия, в который невозможно проникнуть умом, который нельзя охватить разумением.
[Spoiler (click to open)]Механицист рассуждает не так: мир состоит из механизмов. Их можно разобрать на винтики, изучить, понять суть. Механизм - раб функции, для которой он создан. И эту суть можно открыть, обнаружить, как косточку в абрикосе. Механизм тотально рационален. Это укрепляло веру во всемогущество ума, который мог подыскать отмычку к чему угодно! Именно такая вера и породила этот всплеск науки, а среди них и родила психологию. До сих пор невозможно было найти подход к такой неосязаемой стихии, как человеческая душа. Но представление, что психе - тоже механизм, позволило и ее сделать предметом изучения, поиска того, как все эти психологические шестеренки и пружинку вращаются, работают, порождая феномен человека. Дао не поддается изучению, познанию, а Вселенная как большой механизм - вполне поддается.
И, конечно же, механицизм открыл большие просторы для воли к власти. Потому, что изучив механизм - можно им управлять. Помните, как там говорили в советском фильме про Электроника? «Где у него кнопка?» Можно найти кнопку в генетических процессах и управлять ими, можно найти кнопку психологических процессов и управлять ими. Разобрать социум на составляющие шестеренки, понять как они функционируют и создать тотальное управление. Правда тут - на пике всемогущества - обнаруживается одно «но»... Если все является сетью механизмов, то кем является оператор, который ими управляет? Понятное дело, что простой смертный, даже много чего узнавший, - всего лишь один из механизмом. И его ум, его «Der Wille zur Macht», его страсть к могуществу - всего лишь одна из шестеренок большого механизма, которые крутит подлинный творец, эдакий Карабас Барабас мирового театра марионеток.
Другая проблема скорее эмоционального рода - схематизированный, механистичный мир рождает скуку. Все просто, ясно, предсказуемо и уныло...
Чем схема отличается от символа? Схема двухмерна и однозначна. Они призвана для того, чтобы систематизировать, упрощать реальность, и подчас она ее начинает замещать. Человек, чье восприятие полностью схематизировано, сам превращается в автомат, он теряет способность к живому восприятию. Он не воспринимает, а считывает схемы.
Символ имеет глубину, он многомерен. Он представляет собой мост между мирами, указатель на нечто большее, что скрывается под поверхностной внешностью.
Мы можем, к примеру, воспринимать дерево схематично: идем по улице, мельком бросаем взгляд – «Акация цветет, вяз опять жрут жуки, тополь замучил своим пухом, нет спасения от аллергии». Что такое дерево? «Дерево – это дерево», - отвечаем мы и зеваем, чувствуя глупую неуместность такого вопроса. Все ясно. Дерево – это дерево, стол – это стол, мир – это мир. Логика тождества А=А.
Символ предлагает иное тождество А=Х, где Х – неизвестное (Х знает что!). Однажды в проливной дождь мы стоим под козырьком остановки, сверкает молния и при ее вспышке мы видим силуэт дерева, который что-то будит в нашей душе - смутные образы, тайные эмоции, и мы внутренне трепещем, чувствуя величие тайны, на миг приоткрывшейся нам…
Вещи в такой восприятии не так однозначны, люди вовсе не так однозначны.
Помню интересную запись в дневнике Толстого, не буду искать, но смысл ее примерно такой: «Мы привыкли считать, что человек однозначен, что он всегда бывает злым или добрым, умным или глупым. А человек бывает разным. Человек на самом деле вот что» и дальше в дневнике шел рисунок бесформенной загогулины.
Читаю сейчас интересную книгу Наума Берковского «Романтизм в Германии». Он пишет: «Возможность — это свобода, внутриприсущая самой природе вещей. Объективная жизнь не знает однолинейного принуждения — внутри нее, по Шеллингу, творится выбор, какой-то путь получил предпочтение, надолго ли, неизвестно, есть и другие пути, предлагающие, чтобы их испытывали. О природе, о жизни объекта у Тютчева сказано: «В ней есть свобода». И если есть свобода в явлениях извне, то тем более должно и можно ревновать о свободе человеческой личности... Возможности, скрывающиеся за всяким реальным образом реального мира,— они-то и служат источником человеческой свободы. Воплощаемое для романтиков всегда богаче и многообразнее, чем само воплощение, и если кто спорит с воплощением — прежде всего сам художник, — то в этих возможностях, в него не вошедших и реющих вокруг него, он найдет союзников. […] Романтики относились полемически к литературе характеров и психологического анализа. Программные заявления Новалиса: «Удивительно, что внутренний мир человека до сей поры рассмотрен так скудно и трактован так бездуховно»; «Так называемая психология — это лярвы, занявшие в святилище места, положенные истинным богам». Характеры неприемлемы для романтиков, ибо они стесняют личность, ставят ей пределы, приводят ее к некоему отвердению. Известен интерес у поздних романтиков к маске — у Брентано, у Гофмана. Маска — это ступень отвердения, следующая за характером, маска — характер в «потенцированном» виде, если пользоваться языком Шеллинга. Новалис, как видим, говорит о куклах. Характер — та из возможностей человека, что победила и требует поэтому для себя догматического значения. Романтики исходят из дуализма души и характера, — в душе содержится человек во всех его возможностях, в путях, им не пройденных, но возможных для него. Характер — действительность человека, развязка коллизии между ним и внешним миром, скорее всего компромисс между обеими сторонами или — хуже того — печать, навсегда оттиснутая внешним миром, поражение от внешнего мира, понесенное человеком. Для романтиков самый естественный способ воссоздать человека — через лирику и музыку. Это прямая связь с его душой, с непочатым в ней, с чем, что не профанировано в ней современниками и их бытом».
Романтики считали, что через музыку можно прорваться к внутренней свободе души, выйти из ограничивающей кожуры маски-характера. Маски, которая как у Фантомаса срослась с лицом, с которой мы окончательно отождествились.
Дон Хуан у Кастанеды называл четырех врагов человека. Не буду о всех, важны первые два: сначала страх, потом ясность. Это близко тому, о чем я сейчас пишу. Страх перед бескрайностью и бесформенностью мира рождает страсть к его овладению через схематизацию. Итогом которой является иллюзия ясности. Ясность и понятность – состояние обыденного мировосприятия.
…Еду как-то в маршрутке, гляжу в окно, вижу тесную вереницу автомобилей в блеске унылых солнечны лучей, но вдруг понимаю, что такая привычная, ясная картина скрывает нечто другое… Бесконечная Вселенная, совершенно неизвестная, в которой почему-то родилась эта планета, с этой жизнью, с этими людьми, с этими машинами… И все происходящее на самом деле – абсолютно необъяснимо, есть тайна и загадка. И все, что создает нам иллюзию ясности – не более чем привычка и заученный набор слов. Но потом я понимаю, что и сами слова тоже рождены тем же потоком, что и человек, и сама планета. И вот вместо плоского, ясного, схематичного мира вдруг открывается что-то таинственное, бесконечное, некий изначальный абсолютный океан рождающий всё, что мы видим. И тогда открывается, что мир, который кажется обыденным, - и есть манифестация Абсолютного. Та тайна, которая мучительно чувствовалась, искалась – она прямо здесь, перед нашими глазами. И если хочешь увидеть Бога – достаточно подойти к зеркалу.
И я попытался срифмовать это состояние:

Это вечность. Спешить вовсе некуда.
За окном в небесах облака,
Шум машины, кузнечиков стрекоты,
Я за компом вспотевший слегка.

Это все преходящее в вечности -
Эти мысли и эта рука.
Это было в моей бесконечности:
Радость детская, скорбь старика.

Торопливостью суть закрывается,
И тревожностью: «Надо успеть!»
Это бренность в безбрежность вливается -
Можно просто сидеть и смотреть.

Даже мелкое – очень божественно,
Даже в глупости мудрость Творца.
…Суета тоже очень естественна,
Нет ошибки и нету конца…