March 2nd, 2013

Пылающее сердце

Старый друг

Относительно Николая Гумилева я совсем не оригинален – мне нравится его «Заблудившийся трамвай». Впервые я прочитал его в армии: был где-то 1987 год, уже разгар перестройки, наши офицеры, приходившие покурить к нам в каптерку, бурно обсуждали разоблачения Сталина. И к нам стали попадать журналы с публикация ранее запретного; тогда прочитал «Ювенальное море» Платонова и «Белые одежды» Дудинцева. К моему другу и сослуживцу (он сидел в каптерке за стеной) попадали свежие новинки (кажется, от офицеров), в том числе и журнал «Огонек», в котором была специальная поэтическая страничка. Там мне и попалось гумилевское стихотворение:

Заблудившийся трамвай

Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.

Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.

Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.

Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.

И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.

Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?

Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.

В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.

А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!

Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!

Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.

Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.

Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.


И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.


Этот трамвай сильно заблудился, ибо вынес поэта в некую потусторонность, что становится окончательно ясно, когда он встречается взглядом с нищим стариком, «что умер в Бейруте год назад». Отрезание головы очень напоминает шаманскую инициацию, при которой духи Нижнего мира проводят особую экзекуцию над неофитом: его терзаю, пожирают, его кости варят, затем облекают в новую плоть…
Это стихотворение я перечитываю частенько с большим удовольствием. А вот прочие стихи Гумилева меня так сильно не взволновали. А некоторые просто насторожили.
Листая его сборник то и дела натыкался на один назойливый мотив:

«Мой старый друг, мой верный Дьявол…» («Умный дьявол»)

«Пять могучих коней мне дарил Люцифер
И одно золотое с рубином кольцо…»
(Баллада «Пять коней»)

«Там, где похоронен старый маг,
Где зияет в мраморе пещера,
Мы услышим робкий, тайный шаг,
Мы с тобой увидим Люцифера.

Подожди, погаснет скучный день,
В мире будет тихо, как во храме,
Люцифер прокрадется, как тень,
С тихими вечерними тенями».
(«Пещера сна»)

«Что за бледный и красивый рыцарь
Проскакал на вороном коне,
И какая сказочная птица
Кружилась над ним в вышине?
И какой печальный взгляд он бросил
На мое цветное окно,
И зачем мне сделался несносен
Мир родной и знакомый давно? […]
И зачем сегодня в капелле
Все сходились, читали псалмы,
И монахи угрюмые пели
Заклинанья против мрака и тьмы? […]
Я не знаю, ничего не знаю,
Я еще так молода,
Но я все же плачу, и рыдаю,
И мечтаю всегда».
(«Влюбленная в дьявола»)

А вот какое примечательное в этом плане стихотворение:

Крест

Так долго лгала мне за картою карта,
Что я уж не мог опьяниться вином.
Холодные звезды тревожного марта
Бледнели одна за другой за окном.

В холодном безумьи, в тревожном азарте
Я чувствовал, будто игра эта — сон.
«Весь банк — закричал — покрываю я в карте!»
И карта убита, и я побежден.

Я вышел на воздух. Рассветные тени
Бродили так нежно по нежным снегам.
Не помню я сам, как я пал на колени,
Мой крест золотой прижимая к губам.

— Стать вольным и чистым, как звездное небо,
Твой посох принять, о, Сестра Нищета,
Бродить по дорогам, выпрашивать хлеба,
Людей заклиная святыней креста! —

Мгновенье… и в зале веселой и шумной
Все стихли и встали испуганно с мест,
Когда я вошел, воспаленный, безумный,
И молча на карту поставил мой крест.


Ух, ты! Смело-то как…
Вообще, Христа Гумилев воспринимает вполне своеобразно, в стихотворение «Отрывок» к Христу просто прорывается какое-то отвращение…