July 4th, 2011

Пылающее сердце

Частицы Вечного огня

 Я по натуре скептик, и всегда готовлюсь к худшему варианту развития событий. Жена меня за это корит: «Зачем ты заранее создаешь негативные установки?» Я вздыхаю, соглашаюсь, но все равно заранее предвижу неудачи - во всем…
И с  самого начала я не верил, что возможно провести факельное шествие. Я и Станиславу Викторовичу об этом говорил; дескать, технически все это очень сложно, лучше людям не обещать, чтобы потом не разочаровывать.
И мой скепсис был посрамлен, когда мероприятие было согласовано с властями, когда были найдены и закуплены факела…
Но я все равно не успокаивался: «Ну, значит придет мало людей – время то позднее».
…Первое, что я увидел, когда подходил к месту сбора вечер 3 июля – это группу омоновцев в камуфляже и автозаки, стоящие около бывшего драмтеатра. «Ничего себя! – подумал я, - Власти уж точно подготовились к сегодняшнему мероприятию!»
Около трибун - парочки милиционеров, и человек двадцать наших ребят. А время уже без пятнадцати девять: «Ага, вот оно! Народ не подтянулся!»
Стоим, разговариваем, люди потихоньку начинают подходить, толпа все гуще. На площадь выезжает пожарная машин, из нее выходят эмчээсовцы. Сколько важных людей мы заставили работать в этот воскресный вечер.
Волгоградское небо из синего становится темно-фиолетовым, и я не шутку начинаю беспокоится – сможет ли мой фотик с хоть что-то заснять в темноте? И я, подойдя к Станиславу Викторовичу, начинаю жалобно скулить: «Давайте уже пойдем, время полдесятого, темно и ничего заснять не получится»
И вот, наконец, факела зажигаются: на темном силуэте трибун появляется созвездие из язычков пламени. Они выстраиваются в колонну и под бой барабанов и звон небольшого колокола начинается движение…
Около обелиска на Аллее героев происходит символическое встреча: рядом с Вечным огнем словно протекает река из маленьких огней. И понимаешь глубокое значение культа пламени, сохранившегося до наших времен. Вечный огонь, охраняемый весталками, был символом рода,  его души, его силы. И маленькие огни факелов в руках участников акции словно указывают на то, что они – часть той изначальной силы, что создала, сотворила наш народ, – вечного пламени, сияющего во тьме…
На аллее полно народа, наше движение удивляет, захватывает его. Забегаю вперед для съемки и вижу, что рядом с нашей колонной движется много посторонних людей. И когда колонна выходит к фонтану, спускается к площадке на Набережной, ступени пропилей заполняются публикой. Станислав Викторович обращается к ней с короткой речью: «Сегодня годовщина разгрома Хазарского каганата русскими войсками во главе с князем Святославом. Враг насиловал Русь, а князь Святослав отбивался за весь народ и Хазарский каганат был разбит».
И я чувствую, что в эту минуту обнажается связь времен – больше тысячи лет прошло с той великой битвы, а князь Святослав, наш славный, великий предок предстает перед нами, как живой, как наш современник. И глядя на собирающееся из факелов слов «Русь» думаю о странной и великой судьбе нашего народа, который раз за разом становится на пути мирового зла, сжигая себя в этих битвах и вновь восставая из пепла…
Пылающее сердце

Цена победы

К своему глубочайшему стыду я только сейчас прочитал «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова. Считается, что именно с этой книги и началась настоящая советская проза о войне. Это удивительная книга – она очень живая, и в то же время фотографически документальная. В ней поразительно передается атмосфера военного кошмара – как обыденной работы. Я помню слова песни из советского фильма, она, кажется, называется «Туман». Ее, кстати, замечательно исполнял Егор Летов в альбоме «Сто лет одиночества». И в это песне военных летчиков называют «воздушными рабочими войны». Меня, человека не нюхавшего пороха, в некрасовской повести как раз поражает эта будничность боев: люди идут на смерть словно выполняя повседневную работу, как простые «рабочие войны»…
Книга начинается с отступления: части покидают только что укрепленные позиции, и с боями отступают к Сталинграду. Некрасов передает горечь этих дней: «Опять степь, пыль, раскаленное бесцветное небо. Бабы спрашивают, где же немцы и куда мы идем. Мы молча пьем холодное, из погреба, молоко и машем рукой на восток. Туда… За Дон… Я не могу смотреть на эти лица, на эти вопросительные, недоумевающие глаза. Что я им отвечу? На воротнике у меня два кубика, на боку пистолет. Почему же я не там, почему я здесь, почему трясусь на этой скрипучей подводе и на все вопросы только машу рукой? Где мой взвод, мой полк, дивизия? Ведь я же командир… Что я на это отвечу? Что война – это война, что вся она построена на неожиданности и хитрости, что у немцев сейчас больше самолетов и танков, чем у нас, что они торопятся до зимы закончить всю войну и поэтому лезут на рожон. А мы хотя и вынуждены отступать, но отступление – еще не поражение, отступили же мы в сорок первом году и погнали потом немцев от Москвы… Да, да, да, все это понятно, но сейчас, сейчас-то мы все-таки идем на восток, не на запад, а на восток… И я ничего не отвечаю, а машу только рукой на восток и говорю: «До свидания, бабуся, еще увидимся, ей-богу, увидимся…» И я верю в это. Сейчас это единственное, что у нас есть, – вера».
И герои повести – рядовые, офицеры, инженеры, рабочие - напряженно осмысляют ситуацию, пытаются понять – в чем же причина поражения? И в этом произведении, которое все признают очень правдивым, никто не перекладывает вину на командование или на Сталина.
В повести есть очень интересный фрагмент – разговор Керженцева с Фарбером, в нем как раз идет речь о личной ответственности. Я процитирую потому, что он очень важный:
«Фарбер медленно вдавливает окурок каблуком в землю. Огонек долго еще тлеет у его ног.
– Вы никогда не задумывались о прошлой своей жизни?
– Ну?
– Не кажется ли вам, что мы с вами до какой-то степени вели страусовский образ жизни?
– Страусовский?
– Если проводить параллели, пожалуй, это будет самое удачное. Мы почти не высовывали головы из-под крыла.
– Расшифруйте.
– Я говорю о войне. О нас и о войне. Под нами я подразумеваю себя, вас, вообще людей, непосредственно не связанных с войной в мирное время. Короче вы знали, что будет война?
– Пожалуй, знал.
– Не пожалуй, а знали. Более того – знали, что и сами будете в ней участвовать.
Он несколько раз глубоко затягивается и с шумом выдыхает дым.
– До войны вы были командиром запаса. Так ведь? ВУС-34… Высшая вневойсковая подготовка или что-нибудь в этом роде.
– ВУС-34… ВВП… Командир взвода запаса.
– Раз в неделю у вас был военный день. Вы все старательно пропускали его. Летом – лагеря, муштра. Направо, налево, кругом, шагом марш. Командиры требовали четких поворотов, веселых песен. На тактических занятиях, запрятавшись в кусты, вы спали, курили, смотрели на часы, сколько до обеда осталось. Думаю, что я мало ошибаюсь.
– Откровенно говоря, мало.
– Вот тут-то собака и зарыта… На других мы с вами полагались. Стояли во время первомайских парадов на тротуаре, ручки в брючки, и смотрели на проходящие танки, на самолеты, на шагающих бойцов в шеренгах… Ах, как здорово, ах, какая мощь! Вот и все, о чем мы тогда думали. Ведь правда? А о том, что и нам когда-то придется шагать, и не по асфальту, а по пыльной дороге, с мешком за плечами, что от нас будет зависеть жизнь – ну, не сотен, а хотя бы десятков людей… Разве думали мы тогда об этом?»
Не кажется ли вам, дорогие читатели, что эти слова звучат очень актуально? Нас бьют, уничтожают потому, что мы – демобилизованное общество, которое не верит в возможность войны…
Повесть Некрасова заканчивается моментом перелома в Сталинградской битве. В блиндаже пьют за Победу, и вдруг командир разведчиков старшина Чумак задает вопрос: «А почему мы все-таки победили? Почему одолели врага?» Вся повесть – ответ на этот вопрос. Дело в том, что почти каждый на той войне осознал ее не только как войну между государствами, системами, между Сталиным и Гитлером, но и как свое личное дело. Как главное дело жизни.
У Некрасова есть рассказ про рядового Лютикова. В наиболее тяжелый момент битвы личный состав частей, стоявших в Сталинграде был практически весь выбит. Некрасов описывает как два человека защищали передовую: отбивая атаки немцев они бегали по линии окопов и стреляли с разных мест, чтобы создать иллюзию многочисленности. А пополнение приходило редко и все – молодое, необстрелянное. Рядовой Лютиков отравился консервами в первый же день прибытия на передовую. Его так скрутило, что он потерял всякую боеспособность, и его пришлось перевести на постельный режим. Все понимали ситуацию, однако кое-кто ворчал: дескать, симулянт. А тут немцы установили напротив  позиций красноармейцев пушку – и с ней было трудно что-либо сделать. Пушку надо подорвать, а лишних людей нет, только измученный Лютиков, которого собрались отослать в тыл, лежит скрючившись в блиндаже. И когда его в сердцах в очередной раз назвали симулянтом, он глубоко оскорбился. Это задело его честь. Сейчас это кажется странным – понятие чести, которое дороже жизни, ведь нам это стало чуждо. Но Лютиков потребовал взрывчатку, добрался до пушки и подорвал ее. Осколками его тяжело ранило… Перед смертью его навестил Керженцев, от которого ведется повествование. Лютиков умирал, и, видимо, понимал, что умирает. Первыми его словам было: «Ну как?» Керженцев подумал, что солдат спрашивает о свое состоянии, и начал его успокаивать, дескать, поправишься еще. Но тот перебил: «Я не об этом, я о пушке» Узнав, что пушка навсегда замолкла, он улыбнулся – второй раз за все время, которое Керженцев видел Лютикова. Этот солдат разменял свою жизнь – в которой было много интересного, которая только начиналась – на немецкую пушку. И он не посчитал эту цену слишком большой. Многие из наших циничных современников скажут: «Ну, это просто дурь! Мы – не пушечное мясо!» Но дело в том, что та война была выиграна именно так, именно такой ценой…
Нам сейчас многие умные и честные люди говорят, что против нас ведется война. (Почитайте, о чем пишет Зиновьев или Делягин). И не просто война, а война на уничтожение. Некоторые эту войну не замечают, или не хотят замечать. Некоторые замечают, но считают, что на этой войне они – не бойцы, а обитатели глубокого тыла. А не передовой воюют какие-то странные, беспокойные люди, которым, видимо, просто делать нечего… Но дело в том, что сейчас все мы находимся на передовой в этой войне за наше будущее. Можно, конечно, вести «страусовский образ жизни» и ничего не замечать, делать вид, что ничего не происходит. Но в данном случае это означает капитуляцию или дезертирство.
…До меня только сейчас начинает доходить символика мемориала на Мамаевом кургане. Громадная скульптура Матери Родины правой рукой указывает на Запад и словно кричит нам о чем, словно пытается предупредить о какой-то страшной беде, надвигающейся оттуда. В Пантеоне славы громадная рука поднимается из земли, сжимая факел с Вечным огнем. И вдруг, однажды, я понял – что это за рука. Уходящие в иной мир предки, наши павшие, передают нам огонь жизни. И этот факел, уже гаснущий, в наших руках. Настанет момент, и нам придется покинуть этот мир. И только от нас зависит, продолжим ли мы эстафету поколений, или на нас она навсегда прервется.
Вы чувствуете трагическую важность настоящего момента? Сейчас все решается. И только нами – больше некому…