April 23rd, 2011

Пылающее сердце

Красная пасха



 

22 апреля пришлось мне по делу бежать на площадь Ленина. Еще
на подходе услышал голоса, усиленные динамиком, толпу народа в обрамлении
красных знамен. Подойдя поближе, вдруг вспомнил: «Сегодня же день рождения
Ленина!» Но что меня поразило: толпа выстроилась в виде четкого квадрата, и по
внутреннему его периметру стояли дети, наверное, третьеклассники. Причем детей
было много, по прикидкам, - человек шестьдесят, и у каждого на правой руке был
перекинут красный галстук. Они пришли для вступления в пионеры. И вот, после
выступления Апариной, начался ритуал… Под бой барабанов внесли красное знамя и зазвучала
торжественная клятва. Я был поражен. После краха СССР казалось, что все
партийные организации, в том числе и молодежные, будучи искусственным порождением
советского госаппарата, быстро вымрут естественной смертью. И вот 20 лет спустя
я становлюсь свидетелем приема детей в пионеры! Они выжили, хотя к этому
вступлению уже никто не принуждает, и это дело сугубо добровольное. Надо было
видеть – с каким трепетом дети давали клятву и вскидывали руку в пионерском
приветствии. Коммунистическая религия оказалась живучей. В том, что коммунизм –
это религия у меня нет сомнений. И в данном случае атеизм меня не смущает,
религии бывают и атеистические (как буддизм). К тому, же атеизм перестает быть
обязательным догматом красной веры и там происходит принятие христианских идей.
СССР был своеобразным теократическим государством – партийные лидеры были
одновременно и государственными руководителями и первосвященниками, жрецами
религии. Это давало силу, но в тоже время – в этом была и уязвимость. Скепсис
убивает веру. И тем не менее, пережив кризис, коммунистическая вера живет и
собирает своих сторонником – и среди самых молодых, и среди детей. И то, что я
видел 22 апреля было похоже на Красную Пасху, с обрядом красного крещения. Ленин
- и пророк и спаситель красной религии. Большевики говорили о некой вселенской
силе, об объективном процессе истории, который должен привести – к тысячелетнему
царству Коммуны. Это мессианство чистой воды, а под объективным процессом –
угадывается безымянное божество. И Ленин был силен и велик, по этому учению,
потому, что он наиболее полно выразил этот объективный процесс, т.е. он был
воплощением божества на земле. И коммунизм по подобию евангельской истории
после пришествия на землю оказывается бичеванным, распятым, погребенным в гроб.
Но по красной вере, всесильное божество – объективный процесс истории – не может
одолеть никакая тьма, и грядет второе пришествия Ленина, т.е. посланца воплощающего
торжество разума, и полная победа коммунизма…
Пылающее сердце

РОДНЫЕ МОГИЛКИ

Сколько себя помню, это всегда было так: весенние деньки, набухание и распускание почек сливались с праздником Воскресения, куличиками, которые пекла бабушка, с крашеными яйцами, и поминовением усопших. Это настолько глубоко, настолько между собой органически связано, что даже те, кто не понимали этой взаимосвязи, все равно в этом празднике живых и мертвых участвовали, - и верующие, и атеисты.
Перед Пасхой у нас принято идти на кладбище - прибирать могилки. Не знаю насколько это по православному, но людей все равно перед праздником влечет какая-та неведомая сила, зов предков. В гости к покойникам идут как к живым. И многие, подходя к могилкам, здороваются с умершими, разговаривают с ними; так делала моя бабушка и многие люди, которых я видел на кладбище. И это общение совершенно искренно, без натяжки...
Вокруг русских могилок сейчас ставят оградку, внутри ее - столик и скамейку, и понятно, что это подобие поместья, домика покойника. За столиком не просто выпивают и закусывают, а вроде бы совершают совместную с ушедшим трапезу. Это великая, подсознательная потребность - в общении с умершими. Покойник не ушел совсем, он рядом с нами, - вот какое чувство в этом выражается. Из глубочайшей старины сохранился обычай оставлять на поминках за столом место для усопшего, перед которым ставят тарелку с едой и рюмку водки.
Народ - это связь, родство не только современников, но и живых с усопшими. И эта связь возможна, если только умершие воспринимаются как живые, как ушедшие на Тот свет, в другой мир, в который и мы когда-нибудь уйдем. Ведь невозможно иметь отношения с тем, чего нет, что обратилось в прах. И связь поколений не искусственная, не надуманная - покойники нуждаются в живых, живые нуждаются в покойниках. В этом мире "подают" за покойника, чтобы помочь ему на Том свете. Здесь молятся за него, с надеждой, что и он ТАМ молится за живых.
Есть удивительное народное поверье - о соприкосновении с покойниками через цветок. В старину на могилках сеяли бессмертник. Считалось, что эти сухие цветы, которые "и при жизни, как мертвые", имеют связь с Тем миром. Они, как черта между миром живых и мертвых, и когда мы до них дотрагиваемся, то усопшие в своем мире тоже до них дотрагиваются...
Традиционный мир устроен по образу большой семьи: Бог - наш любящий Отец, а мы его дети, а друг другу - братья. Мы части целого, в котором нет ничего страшного. Вечность была не пугающей пустотой, а глядела лицами ушедших предков. Смерть виделась проводником, который в назначенный час брал человека за руку и вел к его прадедам.
Родная земля - не абстрактное понятие, с "сырой землей" роднятся через могилки предков. Здесь все сливается в общую взаимосвязь: упасть на землю, запустить руки в траву все равно, что припасть к телу любящей тебя прабабки. В самом обряде похорон заложен огромный жизнеутверждающий смысл: покойник семенем ложится в землю, чтобы прорасти воскресением в Оный день. И трава, и птицы, и деревья, и купол небес, под которым каждый день на закате совершается великая литургия солнечного света и лесных звуков -это и родной дом, и великая святыня...
Француз Филипп Арьес, посвятивший свое исследование психологическим установкам европейцев в отношении смерти, отмечает удивительное явление: Средние века не знали страха смерти. Более того, в противоположность погребениям античности, которые совершались за пределами городской стены, на протяжении всего Средневековья захоронения располагались на территории городов и деревень, и были "форумами" общественной жизни: на них собирался народ, здесь печалились и веселились, торговали и обменивались новостями.
Страх смерти пришел с вместе эпохой индивидуализма. Протестантизм, и в особенности учение Кальвина, создало пугающий образ Бога, как тирана, заранее предопределившего судьбу каждого человека. Такого Бога невозможно было любить, перед Ним можно было только испытывать ужас. Само обособление индивидуума, его "освобождение" привело к разрыву связей и с миром, и с ближними. Человек перестал быть частью гармоничного мира, и перед ним обнажилась бесконечная бездна. Эрих Фромм пишет, что захвативший человека эгоизм нельзя даже назвать любовью к себе, это чувство не имеет ничего общего с любой формой любви к кому-либо, - это всепоглощающая, ненасытная жадность, алчность, которая никогда не может найти удовлетворения. Человек Нового времени и мир начинает воспринимать, как бездну, и сам превращается в бездну, в черную дыру, он становится безродным, всем чужим. Капитализм появился благодаря именно этому мировоззренческому сдвигу: родственные связи расторгались, и окружающий мир, и люди становились всего лишь средством для достижения прибыли...
Мы хлебанули этой идейной заразы, этот яд проникает в нас и губит: наша страна становится чужбиной, и мы превращаемся в чужаков друг для друга. Мы утрачиваем и смысл жизни, и смысл смерти, и уже не знаем - для чего нужно рожать детей. И если мы не вернемся к источнику жизни, то огонь нашей народной жизни рассыплется миллионами искр и погаснет во тьме бездны...
Пылающее сердце

У гроба Христова

Евангелие ничуть не приукрашивает картину: после распятия Иисуса ни один из учеников уже не верил в Его воскресение.
Это было полное поражение. Праздник закончился, музыка оборвалась, очарование прошло. Осталась лишь необоримая, жестокая реальность жизни, которую не переспорить, не одолеть. Плетью обуха не перешибешь, головой не пробить стену. Случилось то, что всегда случалось под Солнцем - ОНИ победили, ОНИ всегда побеждали, эти практичные люди - политики, торговцы, продуманы. Они знают, как обделывать дела, у них прекрасные инстинкты. Если уйдут эти, то придут другие с такими же прекрасными инстинктами, и всё продолжится по-старому. Законы мира неизменны. Хотя Он и говорил, что победил мир, но мир сей торжествует, а Он лежит во гробе. Что может быть убедительнее это факта? На все Его слова мир выдвинул поистине убийственный аргумент - Христос был мертв, по-настоящему мертв. Разве на это можно чем-то возразить? Мёртвого Учителя оставалось только похоронить, только и всего... Отдать последнюю дань уважения.
Чудак... Хороший, но чудак... Посеял надежды, которые растаяли вместе с Его смертью. Но все раны со времен заживают, горечь оставляет следы, но всё проходит. Апостолы были готовы продолжать жить без Учителя, с учётом неприятного опыта...
Женам-мироносицам, конечно, не поверили. И я вполне понимаю апостола Фому, хотя он стал символом неверия. Легко осудить, но от этого прикосновения к ране разрушался, рассыпался в прах привычный мир. Фоме было важно убедиться, ведь вопрос-то был сверх-сверх-важный. В общем-то и Спаситель это понимал, и не стал возражать.
И вот два тысячелетия спустя всё так же, как и в те евангельские дни после распятия. Торжество мира сего очевидно, а Спаситель - нечто вполне легендарное, сказочное. Евангелие сейчас - это всего лишь книжка среди тысяч прочих книг. Кто в наше время верит книгам? И Пасха Христова - скорее ритуал, не имеющий никакого отношения к реальным событиям. Ведь под Новый год никто не ждёт реального Деда Мороза. Вырождение в чистый ритуализм очевидно и потому, что храмы на Светлое Воскресение наполняют те самые практичные люди - политики, торгаши и продуманы - прямые наследники распинателей Христа. Если они в Храме, то как там может быть Спаситель?
И для того, чтобы сейчас поверить в Воскресение надо совершить невозможное, невероятное. Надо сломать нерушимую очевидность этого мира, надо одним прыжком преодолеть Бездну...